Неточные совпадения
— Вот так! вот так! вот вам и подушка!» Сказавши это, она запихнула ей за спину подушку, на которой был вышит шерстью
рыцарь таким образом, как их всегда вышивают по канве: нос вышел лестницею, а губы четвероугольником.
Много было и таких, которые пришли на Сечь с тем, чтобы потом сказать, что они были на Сечи и уже закаленные
рыцари.
Напрасно король и многие
рыцари, просветленные умом и душой, представляли, что подобная жестокость наказаний может только разжечь мщение козацкой нации.
— Нет, я не в силах ничем возблагодарить тебя, великодушный
рыцарь, — сказала она, и весь колебался серебряный звук ее голоса. — Один Бог может возблагодарить тебя; не мне, слабой женщине…
Свалил его значнейший из панов, красивейший и древнего княжеского роду
рыцарь.
Свежее, кипящее здоровьем и юностью, прекрасное лицо
рыцаря представляло сильную противоположность с изнуренным и бледным лицом его спутницы.
Потом хотела что-то сказать и вдруг остановилась и вспомнила, что другим назначеньем ведется
рыцарь, что отец, братья и вся отчизна его стоят позади его суровыми мстителями, что страшны облегшие город запорожцы, что лютой смерти обречены все они с своим городом…
Толпа голодных
рыцарей подставляла наподхват свои шапки, и какой-нибудь высокий шляхтич, высунувшийся из толпы своею головою, в полинялом красном кунтуше с почерневшими золотыми шнурками, хватал первый с помощию длинных рук, целовал полученную добычу, прижимал ее к сердцу и потом клал в рот.
Она терпела оскорбления, даже побои; она видела из милости только оказываемые ласки, она была какое-то странное существо в этом сборище безженных
рыцарей, на которых разгульное Запорожье набрасывало суровый колорит свой.
Она уже успела нарезать ломтями принесенный
рыцарем хлеб, несла его на золотом блюде и поставила перед своею панною.
Теперь он тешил себя заранее мыслью, как он явится с двумя сыновьями своими на Сечь и скажет: «Вот посмотрите, каких я молодцов привел к вам!»; как представит их всем старым, закаленным в битвах товарищам; как поглядит на первые подвиги их в ратной науке и бражничестве, которое почитал тоже одним из главных достоинств
рыцаря.
Но старый Тарас готовил другую им деятельность. Ему не по душе была такая праздная жизнь — настоящего дела хотел он. Он все придумывал, как бы поднять Сечь на отважное предприятие, где бы можно было разгуляться как следует
рыцарю. Наконец в один день пришел к кошевому и сказал ему прямо...
Все своевольные и гульливые
рыцари стройно стояли в рядах, почтительно опустив головы, не смея поднять глаз, когда кошевой раздавал повеления; раздавал он их тихо, не вскрикивая, не торопясь, но с расстановкою, как старый, глубоко опытный в деле козак, приводивший не в первый раз в исполненье разумно задуманные предприятия.
Теперь он такой важный
рыцарь…
— Дома, — сказала жидовка и поспешила тот же час выйти с пшеницей в корчике [Корчик — ковш.] для коня и стопой пива для
рыцаря.
— Панночка видала тебя с городского валу вместе с запорожцами. Она сказала мне: «Ступай скажи
рыцарю: если он помнит меня, чтобы пришел ко мне; а не помнит — чтобы дал тебе кусок хлеба для старухи, моей матери, потому что я не хочу видеть, как при мне умрет мать. Пусть лучше я прежде, а она после меня. Проси и хватай его за колени и ноги. У него также есть старая мать, — чтоб ради ее дал хлеба!»
— Не обманывай,
рыцарь, и себя и меня, — говорила она, качая тихо прекрасной головой своей, — знаю и, к великому моему горю, знаю слишком хорошо, что тебе нельзя любить меня; и знаю я, какой долг и завет твой: тебя зовут отец, товарищи, отчизна, а мы — враги тебе.
— А ей-богу, хотел повесить, — отвечал жид, — уже было его слуги совсем схватили меня и закинули веревку на шею, но я взмолился пану, сказал, что подожду долгу, сколько пан хочет, и пообещал еще дать взаймы, как только поможет мне собрать долги с других
рыцарей; ибо у пана хорунжего — я все скажу пану — нет и одного червонного в кармане.
— Отнесла. Он сказал, что придет сам благодарить
рыцаря.
Тут
Рыцарь прыг в седло и бросил повода,
А лошадь молодца, не ездя никуда,
Прямёхонько примчала в стойло.
И серый
рыцарь мой,
Обласкан по́ уши кумой,
Пошёл без ужина домой.
Какой-то
Рыцарь встарину,
Задумавши искать великих приключений, —
Собрался на войну
Противу колдунов и против привидений...
Этот
рыцарь был и со страхом и с упреком. Он принадлежал двум эпохам, и обе положили на него печать свою. От одной перешла к нему по наследству безграничная преданность к дому Обломовых, а от другой, позднейшей, утонченность и развращение нравов.
Он уж не видел, что делается на сцене, какие там выходят
рыцари и женщины; оркестр гремит, а он и не слышит. Он озирается по сторонам и считает, сколько знакомых в театре: вон тут, там — везде сидят, все спрашивают: «Что это за господин входил к Ольге в ложу?..» — «Какой-то Обломов!» — говорят все.
Захару было за пятьдесят лет. Он был уже не прямой потомок тех русских Калебов, [Калеб — герой романа английского писателя Уильяма Годвина (1756–1836) «Калеб Вильямс» — слуга, поклоняющийся своему господину.]
рыцарей лакейской, без страха и упрека, исполненных преданности к господам до самозабвения, которые отличались всеми добродетелями и не имели никаких пороков.
— Ах, много! И я знаю, что он ее любимец, но всё-таки видно, что это
рыцарь… Ну, например, она рассказывала, что он хотел отдать всё состояние брату, что он в детстве еще что-то необыкновенное сделал, спас женщину из воды. Словом, герой, — сказала Анна, улыбаясь и вспоминая про эти двести рублей, которые он дал на станции.
Он ласкал всех — одних с оттенком гадливости, других с оттенком уважения; рассыпался «en vrai chevalier français» [Как истинный французский
рыцарь (фр.).] перед дамами и беспрестанно смеялся крупным, звучным и одиноким смехом, как оно и следует сановнику.
Тоггенбурга [Тоггенбург — романтический герой баллады Ф. Шиллера «
Рыцарь Тоггенбург», долгие годы просидевший у монастыря, где находилась его возлюбленная, в ожидании, чтоб «у милой стукнуло окно».] со всеми миннезингерами и трубадурами.
— Вот — человек оделся
рыцарем, — почему? Почему — именно
рыцарем?
В стойках торчали ружья различных систем, шпаги, сабли, самострелы, мечи, копья, кинжалы, стояли чучела лошадей, покрытых железом, а на хребтах лошадей возвышалась железная скорлупа
рыцарей.
Культурность небольшой кучки людей, именующих себя «солью земли», «
рыцарями духа» и так далее, выражается лишь в том, что они не ругаются вслух матерно и с иронией говорят о ватерклозете.
В окна заглянуло солнце, ржавый сумрак музея посветлел, многочисленные гребни штыков заблестели еще холоднее, и особенно ледянисто осветилась железная скорлупа
рыцарей. Самгин попытался вспомнить стихи из былины о том, «как перевелись богатыри на Руси», но ‹вспомнил› внезапно кошмар, пережитый им в ночь, когда он видел себя расколотым на десятки, на толпу Самгиных. Очень неприятное воспоминание…
— Не от лакеев, а от
рыцарей, — поправила она серьезно.
— Черт, — проворчал
рыцарь, оторвал наколенник и, сунув его за зеркало, сказал Самгину: — Допотопный дом, вентиляции нет.
Пианист снова загремел, китаец, взмахнув руками, точно падая, схватил Варвару, жестяный
рыцарь подал руку толстой одалиске, но у него отстегнулся наколенник, и, пока он пристегивал его, одалиску увел полосатый клоун.
— Какой
рыцарь, — иронически фыркнула Варвара.
Нельзя отрицать этого права за аристократами духа, за
рыцарями красоты, здесь вполне допустимо оправдание эстетическое.
Я воображал себя ее
рыцарем.
Эта живость, эта совершенная извращенность мальчика начала сказываться на восьмом году его жизни; тип
рыцаря причудливых впечатлений, искателя и чудотворца, т. е. человека, взявшего из бесчисленного разнообразия ролей жизни самую опасную и трогательную — роль провидения, намечался в Грэе еще тогда, когда, приставив к стене стул, чтобы достать картину, изображавшую распятие, он вынул гвозди из окровавленных рук Христа, т. е. попросту замазал их голубой краской, похищенной у маляра.
Я останавливался, выходил из коляски посмотреть, что они тут делают; думал, что увижу знаменитые манильские петушьи бои, но видел только боевые экзерциции; петухов раздражали, спуская друг на друга, но тотчас же и удерживали за хвост, как только
рыцари слишком ощетинятся.
Тут уж ничего больше разобрать было нельзя:
рыцари дрались в общей свалке, сшибались, часто и сильно впивались друг другу в гребень, то один повалит другого, то другой первого.
«Страшна казнь, тобою выдуманная, человече! — сказал Бог. — Пусть будет все так, как ты сказал, но и ты сиди вечно там на коне своем, и не будет тебе царствия небесного, покамест ты будешь сидеть там на коне своем!» И то все так сбылось, как было сказано: и доныне стоит на Карпате на коне дивный
рыцарь, и видит, как в бездонном провале грызут мертвецы мертвеца, и чует, как лежащий под землею мертвец растет, гложет в страшных муках свои кости и страшно трясет всю землю…»
Бледны, бледны, один другого выше, один другого костистей, стали они вокруг всадника, державшего в руке страшную добычу. Еще раз засмеялся
рыцарь и кинул ее в пропасть.
Он силится остановиться, крепко натягивает удила; дико ржал конь, подымая гриву, и мчался к
рыцарю.
Ехали оба
рыцаря на жалованную королем землю, за Карпат.
Со страхом вглядевшись в чудного
рыцаря, узнал он на нем то же самое лицо, которое, незваное, показалось ему, когда он ворожил.
Да-с, я
рыцарь чести, а в Петре Александровиче — прищемленное самолюбие и ничего больше.
— Кто это chevalier? [
Рыцарь? (фр.)] — спросил Миусов.
— Я был, был, я уже был… Un chevalier parfait! [
Рыцарь — и притом совершенный! (фр.)] — и помещик пустил на воздух щелчок пальцем.